Жизнь

Постельный режим, наркотиков – ноль,
Врачи запретили мне пить алкоголь.

Мне семьдесят пять, урод и кастрат,
Зачем я не умер лет двадцать назад?

В катетере тихо крадётся моча,
Противен медсёстрам и даже врачам.

Весь мой организм – вонючая слизь,
Нет радостей жизни, есть только ЖИЗНЬ.

Эпилог

В кустах черёмухи в гуденьи мух и пчёл
Лежало тело молодого психиатра.
Его убил его любимый пациент,
Сопротивлявшийся сеансам терапии.

Он поджидал его за деревом большим
С тупой отвёрткой в продырявленном кармане…
В смешном портфельчике, упавшем на траву,
Лежать остались райхофрейдовские трупы.

Рассказ третьего больного

Ну да… с чего всё это началось-то?
Ведь я ж всегда спокоен и послушен!
А тут не знаю… в общем, это просто:
Я был всегда к гробам не равнодушен.

Гробы ведь лучше мебели, пожалуй…
Положишь там подушечку на вате,
Пуховую перину, одеяло…
И можно спать не хуже, чем в кровати!

…Гробы чисты… в них нет дурной заразы,
Их не сдают кому-нибудь в аренду,
Гробы идут сугубо по заказу,
К тому же никакого «сэкондхэнда».

Так вот, купил я гроб себе в квартиру,
Хороший гроб такой, размеров средних…
Бросал башку, тяжёлую как гиря,
И спал без задних ног и без передних!

А то с кровати я частенько падал
И бился головой о половицы,
Жена ещё кричит под боком, падла,
Когда ей «откровение» приснится.

А гроб – он ведь совсем другое дело,
И кто его придумать умудрился?
В него ложишься радостно и смело,
А утром – словно заново родился!

И вот однажды, помню, как-то ночью
Приполз чуть-чуть весёлый с дня рожденья,
Жена уже спала, я помню точно…
Короче, никакого уваженья!

Устал тогда я, знаете, мертвецки,
Попраздновали мы тогда изрядно…
И вот, не в состоянии раздеться,
Я рухнул в гроб в котюмчике нарядном.

В ушах гудело ласково и жирно,
В глазах обломок радуги светился,
И лёжа на спине по стойке смирно
Я камнем в сон глубокий провалился.

Жена ж моя с восходом солнца встала,
Но я не слышал этого, конечно,
Она в командировку уезжала,
(Её по службе двигали успешно.)

Сожрала, как обычно два пирожных,
Ещё, наверно, кофе запивала,
И чтобы не храпел я как сапожник,
Косынкою мне челюсть подвязала.

И бросив второпях свои объедки
Схватила чемодан и убежала,
Ключи ещё оставила соседке,
Чтоб та цветы почаще поливала,

Которые на тумбе у кровати
В горшке своём таращатся напрасно…
Я б тоже мог, конечно, поливать их,
Но на меня надеяться опасно.

Опасно, да… ведь был ужасный случай,
Жена однажды в отпуск укатила,
Тогда у нас цветов стояла куча,
Она их специально разводила,

Они на подоконниках толпились
В больших горшках и маленьких горшочках,
В подвале удобрения хранились
В больших мешках и маленьких мешочках.

И вот тогда я вышел прогуляться
И возвратился через две недели,
Смотрю – моим цветам кошмары снятся,
Осунулись и как-то потускнели.

И лишь один цветок не изменился,
Казалось, даже стал ещё свежее,
Блестел зелёным соком свежих листьев,
Горел как помидор в оранжерее.

С тех пор я поливал его послушно
Обильно, регулярно и на совесть,
Цветок торчал, от гордости распухший,
Другие просто превратились в хворост.

А ОН сиял как солнце в тёмной чаще!
Но с ужасом я как-то обнаружил,
Что мой цветок совсем не настоящий,
И, главное, что я ему не нужен.

Он был папье-машёвым привиденьем,
Бесчувственным как звёзды вдалеке,
Как чучело совы и объясненье
В любви на иностранном языке.

А я, довольный им и сам собою,
Старался как дурак самозабвенно,
Сражён его дешёвой красотою…
А все живые сдохли постепенно!

Так вот… едва супруга исчезает,
Соседка тут как тут и с сигаретой,
Ей муж вообще курить не разрешает
И пиздит с удовольствием за это.

Зашла и сразу видит – что прелесть!
Лежу в гробу – мертвее не бывает,
Костюмчик там… подвязанная челюсть,
По лбу две мухи жирные гуляют.

А я-то спал и ничего не ведал,
Едва дышал и белый весь с похмелья,
А через час узнали все соседи,
Что, мол, вчера внезапно околел я.

Когда я встал – не помню, врать не буду,
Но сразу в нос ударил запах хвои,
Гляжу – венки расставлены повсюду,
И зеркало закрыто простынёю.

И тут внезапно всё мне стало ясно,
Как будто мозг пронзило страшным светом!
Я крикнул: «Эй, не радуйтесь напрасно,
Я жив!» – молчанье было мне ответом.

Поднялся несмотря на боль и вялость,
Сорвал с башки дурацкую косынку,
В квартире никого не оказалось,
Должно быть все готовились к поминкам.

Потом мне захотелось подкрепиться…
На кухне лишь посуды грязный ворох…
Нашёл немного хлеба и горчицы
И миску перезрелых помидоров.

Поел немного – сразу легче стало,
И даже как-то весело немножко,
Весна по тёплой улице гуляла,
И ветки клён засовывал в окошко.

Вдруг слышу, ключ в замке закопошился,
И я уж было крикнул: «Заходите!»,
Но в тот же миг вдруг новый план родился,
И я подумал: «Нет уж, погодите!

Не каждому ж такое удаётся
Участвовать в своём же погребеньи,
Когда ж ещё такое доведётся!» —
И в гроб улёгся в прежнем положеньи.

Косынкою опять же подвязался,
В косынке ведь удобней, как ни странно:
Затылком так… к подушечке прижался,
И челюсть не шевелится спонтанно.

А в дверь ввалились радостно соседи
И сразу расползлись по всей квартире,
Струились оживлённые беседы,
Вода журчала весело в сортире,

Соседки всё посудою гремели,
Готовились справлять мои поминки,
На гроб со мной почти что не глядели,
Продукты доставали из корзинки.

Жене послали телеграмму срочно:
«Скончался муж скорее приезжайте»,
А эта дура позвонила с почты,
Сказала, без меня, мол, закопайте.

Попа ещё зачем-то раздобыли,
И он меня отпел по всем законам,
Потом исчез, как только заплатили,
Степенно причастившись самогоном.

А гости закурили на досуге,
Вдруг слышу, кто-то в дверь трезвонит вновь, —
Припёрлись мои бывшие подруги,
Все три – Надежда, Вера и Любовь.

Потом, конечно, музычку включили,
Задвигали ритмично потрохами,
Мужчины белый танец объявили,
От женщин пахло потом и духами,

Я чувствовал их взмыленную кожу,
Когда у гроба хоровод водили,
Шампанское плевало мне на рожу,
Пятно ещё на брюки посадили!

Любовь в углу с соседом обнималась
И жадно бутербродами давилась,
Надежда вдруг куда-то подевалась,
А Вера как-то страшно изменилась.

Потом пошли на кладбище, к могиле,
И каждый в речи пламенной раздулся,
Такого обо мне наговорили,
Ещё б чуть-чуть – в гробу б перевернулся!

И вот уж слышу, чьи-то пасти с жаром
Запили водку шумными глотками,
Могильщики, вздыхая перегаром,
Полезли в сапоги за молотками…

А я вскочил как чёрт из табакерки
И крикнул страшно: «Приведите Вия!»
Смотрю, все эти Любки, Надьки, Верки,
Соседи, блядь, и бабы их тупые

Давай бежать крича и спотыкаясь
По всем кустам, тропинкам и могилам,
Подошвами безжалостно впиваясь
Друг другу в спины, вот так смеху было!

А я их убивал глазами злыми,
В затылки им ругательства плевал,
Швырял в них помидорами гнилыми,
Которые в карманы насовал!

Потом устал… башка противно ныла…
Куда ж теперь податься, в самом деле?
Внизу меня ждала моя могила,
А там, вверху, трамваи тарахтели.

И на трамвае я поехал в город,
Пугая всех улыбкой нездоровой,
В одном кафе залил слегка за ворот
И пребывал в гармонии суровой.

Сожрал большой «Пломбир» с двумя вафлями,
Нашёл на тротуаре сигарету
И на скамье, забрызганной соплями,
Читал из урны взятую газету.

Когда вдруг вижу – батюшка, тот самый,
Который отпевал меня недавно,
Под ветром ряса вздулась парусами,
Ну надо же… Вот, думаю, забавно!

А батюшка на всех взирает хмуро,
Как смотрят индюки на мелких уток…
А я-то ведь весёлый по натуре
И мастер остроумных всяких шуток.

Пошёл за ним в единственном стремленьи
Развлечь его каким-то анекдотом,
Поднять ему немного настроенье…
Да вот хотя бы в ухо «пукнуть ротом».

Так вот, заходит он в подъезд вонючий,
А я внизу стою под дверью ржавой
И слушаю, куда ж пойдёт, голубчик…
Ага… этаж четвёртый, дверь направо!

Взобрался я по лестнице пожарной,
Как шимпанзе, сбежавшая из клетки,
Оттуда вид мерещится шикарный:
Две лужи, доминошники в беседке,

Помойка там, площадка с детворою…
Ну да, а в том окне, под образами,
Две тётеньки в заляпанных едою
Одеждах и с такими же глазами

Затеяли дитё крестить немножко…
Вода святая плещется в ушате!
А я тук-тук тихонько так в окошко
И начал улыбаться диковато.

Тут батюшка как рухнет на колени,
Кричит, шипит, закатывает очи,
В паркеты лбом молотит как поленом
И крестится наотмашь что есть мочи.

А тётки как увидели такое,
Давай кричать молитвы вдохновенно!
По комнате барахтаются, воют,
И карапуз укакался мгновенно.

…Милиция примчалась, санитары!
Одели вот… смирительное платье…
Сижу теперь как псих какой-то старый.
А батюшка лежит в другой палате,

С ума сошёл – не выдержали нервы…
Вот так воскрес из мёртвых я однажды!
Но я уже, по-моему, не первый…
Да ладно, это в общем, и не важно,

Зато меня всё время навещают
То Верочка, то Наденька, то Любка!
Без них никак нельзя, уж я-то знаю!
У них ведь ноги тёплые под юбкой,

Которым я прощу любую гадость
За право быть задушенным однажды.
А женщины ведь лучше, чем мужчины…
Конечно, твари, но немного лучше…

Рассказ первого больного, очень задумчивого

Когда-то, помню, был я очень молод
Давно, конечно… много лет назад,
Дурацкий смех, передний зуб расколот
И взгляд… совсем другой, поверьте, взгляд…

И было всё во много раз теплее,
Светлее как-то было всё кругом,
В саду деревья были зеленее,
Вино пьянее было за углом.

И помню море… Очень много моря,
И тёплых волн дрожащий тихий плеск,
Отсутствие какого-либо горя,
Восторг и неожиданностей блеск.

Ещё вот помню радость от событий,
Каких – неважно, но большую радость,
И гордость первых половых открытий,
Порочных дел таинственную сладость,

Все девочки – с красивыми ногами,
Их губы – яд и руки их – змея,
Все мальчики – с безумными глазами –
Готовые на всё мои друзья.

Потом вдруг всё куда-то подевалось,
Как будто где-то тихо растворилось,
Серьгой в ведре помоев затерялось,
И как-то резко, грубо изменилось.

Однако, нет! Ведь всё осталось прежним,
И тот же сад и, вроде, то же море,
Лишь только я стал робким и прилежным, —
Я повзрослел. Кошмар, какое горе!

И мне казалось всё теперь тревожней,
И жить я стал скромей и бережливей,
Казалось, стал умней и осторожней,
На самом деле просто стал трусливей.

Я стал бояться холода и ночи,
Я перестал почти что улыбаться,
И я всегда старался что есть мочи
Каким-то слишком умным показаться.

Боялся смерти родственников близких,
Тюрьмы боялся и ночного грома,
И потолков в потёмках слишком низких,
И хулиганов из другого дома.

Ведь жизнь страшна, проблем ужасных столько…
Едва забыл – и сразу в лоб бутылкой,
Как в гололёд: задумаешься только, —
Нога вперёд, а ты – об лёд затылком.

Я не смеялся больше, нет, поверьте,
Вдруг, думал, нищим стану, инвалидом,
И я боялся, что проблемы эти
Я встречу с глупым и весёлым видом,

В моих мозгах сгущались злые тучи
Диковинного страха и маразма.
Весь мир таким холодным стал и скучным,
Как после пережитого оргазма,

Ничто меня не радовало больше,
Ничто меня не ждало впереди,
Я не способен стал влюбляться по уши,
И сердце слабо булькало в груди.

Потом мне вдруг бояться надоело,
И вот тогда я стал совсем спокойным:
Идите к чёрту! Вам-то что за дело?
Я тих и скромен и веду достойно

Себя всегда. Но только отойдите,
Я не хочу вас видеть или слышать,
Одна лишь просьба: только не шумите,
Ходите тихо как коты по крыше.

Вот так и жил. И был доволен даже –
Ни жутких снов, ни приступов удушья,
Пропал мой страх, и вот взамен пропажи
Во мне росло большое равнодушье.

Я не имел потребности в общеньи,
Бежал от тех, кто говорит не в меру,
Я б смог прожить десяток лет в пещере
Совсем один. Но где найти пещеру?

И я тогда пожарником работал,
Спокойно так… особо не вертелся,
И вот однажды, кажется в субботу,
Высотный дом какой-то загорелся.

Скорей туда… над домом словно туча…
Повсюду крик, пожар огнями дышит,
А там, вверху, людей осталась куча,
Они толпятся в окнах и на крыше,

В дыму горячем полузадохнувшись.
И всё так страшно, дико и визгливо,
И я тогда, спиною повернувшись,
Пошёл домой пешком неторопливо…

И тишина… И всё… Какое лето!
Лишь воробьи чирикают нестройно…
В киоске взял спортивную газету,
Жена открыла, я вошёл спокойно,

В комбинезоне… жаль, что без брандспойта,
И сел смотреть тихонько телевизор,
Концерт там был, по-моему, какой-то,
А через час – сирену слышу снизу…

С тех пор лежу вот в этой психбольнице,
Совсем спокойный, может даже слишком,
В саду поют невидимые птицы,
Жена приносит яблоки и книжки.

Доволен всем – кроватью и обедом,
Смотрю на ноги санитарки Нади,
Порой играю в шахматы с соседом,
Он буйный псих и очень милый дядя.

Ему всегда проигрывать неловко
И он, когда терпение теряет,
Кричит и рушит шахмат расстановку
И горсть фигур мне в голову швыряет.

Конечно, буйный… это сразу видно,
Но с ним врачи обходятся чудесно,
Врачам с ним спорить даже как-то стыдно,
Ведь раньше он хирургом был известным.

И вот тогда-то ЭТО и случилось:
Он на одной из операций, с криком,
Когда вдруг что-то там не получилось,
Всего больного скальпелем потыкал,

Двух медсестёр ещё и ассистента,
Короче, был немного невменяем,
И вот с того забавного момента
Теперь мы вместе в шахматы играем.