Когда я ступил каблуком в тот цветущий вечер,

Когда я ступил каблуком в тот цветущий вечер,
В далёких домах уже заблудился закат,
Меня согревал насквозь июльский ветер,
И я был уверен, что скоро вернусь назад,

Прохожие шли, друг друга глазами щупая,
Трамвай бормотал колёсами тихий бред,
Из окон кафе сочилась музыка глупая…
Но пули уже тогда летели мне вслед.

Они огибали углы домов задремавших,
В погоне минуя легко за кварталом квартал,
А я от них не пытался укрыться даже,
Я просто о них тогда ничего не знал.

В густом аромате, насквозь фонарями прошитом,
Где приторный воздух висел, комарами звеня,
Я просто катился огромным серым магнитом
В холодную тьму своего последнего дня.

Они ворвались шипя в мою слабую спину,
Взорвавшимся солнцем в чёрных слепых глазах,
Последним аккордом разбившегося пианино,
Мадонной с багровым пятном на белых трусах.

И я повалился в закат эфемерно лазурный,
Пытаясь ногтями сорвать с тротуара скальп,
И тихо подох возле старой печальной урны,
Согрев последним дыханьем прохладный асфальт…

Но помни, когда ты идёшь красиво и гордо,
Пузырясь потоком гормонов в тёплой крови,
Тебя незаметно и бережно держат за горло
Огромные лапы моей мёртвохваткой любви.

В тот час, когда ночь расправляет мягкие плечи,
Над крышами спящих домов и над всеми дорогами
Шевелится похотливо призраком вечным
Наше с тобою тело четвероногое.

Предсмертная записка

Ты исчезла навсегда,
раздавив туфлями грубо
Сигареты на полу
и последний наш оргазм,
Я остался среди них
и кусал сухие губы,
Но потом увидел вдруг
под холодным унитазом…

Там остался волос твой
полусогнутый короткий,
Ослепивший в тот же миг
красных глаз моих изнанки,
Я носил его потом в мятой
спичечной коробке,
Возле сердца в пиджаке –
солнца луч в консервной банке.

Я с ним даже говорил,
то запальчиво, то кротко,
Как с куском самой тебя,
самой близкой, настоящей,
И однажды целовал
после двух бутылок водки,
Удивляясь каждый раз
красоте его блестящей.

А потом… такой кошмар!
Словно вдруг исчезли звуки,
Словно в чёрной тишине
молча небо раскололось, –
Я рассматривал его
в микроскопе близоруком
И увидел… Боже мой!
Это вовсе и не волос!

Это правая нога
паука по кличке Паша,
Проживавшего в моей
ванной комнате дебильной,
Вот уж месяц я считал
его без вести пропавшим,
Потому что не встречал
на полу мохнатопыльном.

Вот и всё… Прощай навеки,
револьвер мой старый чёрный
Ждёт в шкафу, сверкая тихо
сталью взведенных курков,
Ты ни в чём не виновата,
просто жизнь – обман позорный,
И предмет любви огромной –
лапы дохлых пауков.

Лежат на земле собаки.

Лежат на земле собаки.
Сентябрь. Тепло и сухо.
На ржавом помойном баке
Написано «ТАНЯ – СУКА».

Проносятся мухи смело,
Ползут два соседа в баню…
А надпись когда-то сделал
Мальчишка, влюблённый в Таню.

Он был её тихим следом,
Он был её тёмной тенью,
Ходил за ней тихо следом,
В ногах её ползал тенью,

А Таня плыла ехидно,
Крича барахлом нарядов,
Бросая ему обидно
Куски равнодушных взглядов.

В аду безответной страсти,
Под злобно-печальной маской,
Он выполнил эту надпись
Пугающей белой краской,

Он подло ей в ухо дунул,
Подкравшись неслышным зверем,
Жевачку в замок засунул
И даже насрал под двери…
——————————
Потом они поженились,
Сыграли свадьбу в трактире,
И судьбы их тесно сбились
В чумазой её квартире.

А Таня созрела плавно
В кривой безобразный овощ
И ходит в халате грязном,
Большая тупая сволочь.

А он, незаметно пьяный,
Капусту на кухне рубит,
Зрачками скользит по Тане
И тихо её нелюбит.

И всё, что теперь осталось, –
Лишь надпись на старом баке,
Которая тихо плачет
Слезами дождей осенних,
Скорбя полумёртвой краской…

Признание в любви

Если б Солнце вдруг упало
Со своей орбиты хрупкой,
Вся Земля б холодной стала,
Тёмно-мёртвой как могила,

Но осталось бы другое –
Под твоей короткой юбкой,
Горячей и ярче вдвое,
Чем небесное светило.