Уверенность

«Ах, вот они… Люди ХОРОШИЕ!
Кривляются рожами пошлыми…
И бьют по земле, словно лошади,
Забитыми калом подошвами…

Гордятся СВОИМИ поступками,
Гордятся услышанной новостью,
Довольны как новыми брюками
Своей успокоенной совестью.

Болезнями крепко побитые,
В полезность работы уверовав…
Протянуты руки немытые
До неба холодного серого,

Которое льёт им на головы
Свои нечистоты холодные,
Они поперхнулись оковами
И только посмертно свободные.

Язык их – длиннее конечностей,
Им чуждо молчание-золото,
И в поисках света и вечности,
Чтоб не было страшно и холодно

Надежду слепили над трупами
Про жизнь после смерти кипучую,
Сложили пословицу глупую,
Как будто все гадости к лучшему.

Нутро черепов их прославленных
Равно содержимому глобусов –
Резвятся собаками Павлова
От пёстрых компьютерных фокусов…» –

Вот так рассуждал невозможно
Червяк дождевой, развалившийся
На почве жирнейше-творожной,
В большой перегной разложившейся,

Как вдруг чьи-то пальцы проворные
Схватили Спинозу ползучего,
Пронзили крючком рыболовным
И бросили в речку вонючую.

А там оказался нечаянно
Огромный карась респектабельный,
Считавшийся важным начальником
Над мелкой рыбёшкой и жабами…

Его рыболовы изжарили
В зелёной большой сковородке
И бренный мирок сей оставили,
Напившись отравленной водки.

К любому шагами бесшумными,
Уродуя жизни размеренность,
Расплата спешит остроумная
За радость, покой и уверенность.

Меня задавил сегодня

Меня задавил сегодня
Большой грузовик помойный,
А день был такой холодный,
И дождь ледяной спокойный…

Народ, до событий падкий,
Смотрел и давился рвотой,
Шофёр, неопрятный дядька,
Дышал чесноком и потом.

А я умирал послушно,
Просвет становился уже,
Последняя мысль душно
Брела в чёрно-красной луже –

Что лучше б меня задавила
Вчера та красивая шлюха
В сверкающем автомобиле.
Вчера было жарко и сухо…

Она б надо мной наклонилась,
Наморщив короткое платье,
И запах духов её тёплых,
И запах трусов её тонких…
И губ её…

Лётчик, начавший мировую войну

Я не увидел лиц врагов,
Я их не чувствую врагами,
До их обугленных кусков
Два километра под ногами;

Животный страх смогло убить
Одной возможности сознанье
Простым поступком ослепить
Тупой позор существованья

И никогда не постареть…
Одним продуманным движеньем
Вдруг сделать собственную смерть
Ненужной жизни украшеньем.

По рабски выполнив приказ
В тяжёлом сумраке рассвета,
За много лет один лишь раз
Я был хозяином и светом,

Когда я собственной рукой
Покрыл историю ожогом…
Я всё разрушил под собой,
Но был создателем и богом.

И если имя и лицо
Сгорят в упавшем самолёте,
Меня потом изобразят
Совсем другим, намного лучше,
Как их рисуют на иконах…
Творцов в лицо никто не знает.

Из школы не спеша

Из школы не спеша
Брела Наташа толстая,
Весенний день дышал
В каштановые волосы,

Несла портфель, гремя
Хорошими отметками,
Но встретилась с двумя
Опасными соседками.

Тела их – глубокая мягкая рваная щель,
Смеются больные желанья на тонких губах,
Цветут под одеждой подтёки вчерашних недель,
Лениво дымят сигареты в неровных зубах,

Крадётся, как тень, по пятам несчастливый конец,
В кошачьих глазах расплывается влажный туман,
Ударами двадцатилетних змеиных сердец
Толкается тёмная кровь и холодный обман.

Они затащили её в полутёмный подвал,
Заставили выпить какое-то страшное зелье,
Своими руками раздели её догола
И острыми пальцами-ртами такое ей сделали…

Что позже, когда она вышла оттуда назад,
В огромного светлого мира привычный тупик,
Родители думали, ей поменяли глаза,
А в школе решили, что ей оторвало язык.

Плевать ей на беседы,
Старания плебеевы,
Законы Архимеда,
Таблицы Менделеева,

К чему теперь вопросы
Земного притяжения,
Когда известен способ
Его преодоления.

Недалеко от центра города

Недалеко от центра города,
Где у реки дрожат осины,
Не утруждаясь разговорами,
Сидят серьёзные мужчины,

Щербатый зуб особой прочности
Как инструмент срывает пробку,
Худые руки с дикой точностью
Красиво льют в стаканы водку.

Они знакомы с детства дальнего,
С уже усопшей средней школы,
Когда ещё дожди хрустальные
Крались в таблетках димедрола,

Они сидят здесь тридцать лет уже,
Под этим деревом тенистым…
Слова отмеряны и взвешены…
Остался сзади путь тернистый

От мастеров нехитрой графики
Слезоточивых туалетов –
Сквозь катакомбы русской классики,
Домов казённых без рассветов,

По кружевной вонючей россыпи
Окурков, грязей и блевотин –
До строгих грамотных философов
Дремучих скользких подворотен.

Цепями водорослей скована,
Дрожит вода от жабьих стонов –
Простое кладбище суровое
Надежд, бутылок и гондонов,

Застыло время – не уверено,
Ползти ли к будущему веку…
И можно сотню раз размеренно
Войти в одну и ту же реку.

Жизнь

Постельный режим, наркотиков – ноль,
Врачи запретили мне пить алкоголь.

Мне семьдесят пять, урод и кастрат,
Зачем я не умер лет двадцать назад?

В катетере тихо крадётся моча,
Противен медсёстрам и даже врачам.

Весь мой организм – вонючая слизь,
Нет радостей жизни, есть только ЖИЗНЬ.

Эпилог

В кустах черёмухи в гуденьи мух и пчёл
Лежало тело молодого психиатра.
Его убил его любимый пациент,
Сопротивлявшийся сеансам терапии.

Он поджидал его за деревом большим
С тупой отвёрткой в продырявленном кармане…
В смешном портфельчике, упавшем на траву,
Лежать остались райхофрейдовские трупы.

Рассказ третьего больного

Ну да… с чего всё это началось-то?
Ведь я ж всегда спокоен и послушен!
А тут не знаю… в общем, это просто:
Я был всегда к гробам не равнодушен.

Гробы ведь лучше мебели, пожалуй…
Положишь там подушечку на вате,
Пуховую перину, одеяло…
И можно спать не хуже, чем в кровати!

…Гробы чисты… в них нет дурной заразы,
Их не сдают кому-нибудь в аренду,
Гробы идут сугубо по заказу,
К тому же никакого «сэкондхэнда».

Так вот, купил я гроб себе в квартиру,
Хороший гроб такой, размеров средних…
Бросал башку, тяжёлую как гиря,
И спал без задних ног и без передних!

А то с кровати я частенько падал
И бился головой о половицы,
Жена ещё кричит под боком, падла,
Когда ей «откровение» приснится.

А гроб – он ведь совсем другое дело,
И кто его придумать умудрился?
В него ложишься радостно и смело,
А утром – словно заново родился!

И вот однажды, помню, как-то ночью
Приполз чуть-чуть весёлый с дня рожденья,
Жена уже спала, я помню точно…
Короче, никакого уваженья!

Устал тогда я, знаете, мертвецки,
Попраздновали мы тогда изрядно…
И вот, не в состоянии раздеться,
Я рухнул в гроб в котюмчике нарядном.

В ушах гудело ласково и жирно,
В глазах обломок радуги светился,
И лёжа на спине по стойке смирно
Я камнем в сон глубокий провалился.

Жена ж моя с восходом солнца встала,
Но я не слышал этого, конечно,
Она в командировку уезжала,
(Её по службе двигали успешно.)

Сожрала, как обычно два пирожных,
Ещё, наверно, кофе запивала,
И чтобы не храпел я как сапожник,
Косынкою мне челюсть подвязала.

И бросив второпях свои объедки
Схватила чемодан и убежала,
Ключи ещё оставила соседке,
Чтоб та цветы почаще поливала,

Которые на тумбе у кровати
В горшке своём таращатся напрасно…
Я б тоже мог, конечно, поливать их,
Но на меня надеяться опасно.

Опасно, да… ведь был ужасный случай,
Жена однажды в отпуск укатила,
Тогда у нас цветов стояла куча,
Она их специально разводила,

Они на подоконниках толпились
В больших горшках и маленьких горшочках,
В подвале удобрения хранились
В больших мешках и маленьких мешочках.

И вот тогда я вышел прогуляться
И возвратился через две недели,
Смотрю – моим цветам кошмары снятся,
Осунулись и как-то потускнели.

И лишь один цветок не изменился,
Казалось, даже стал ещё свежее,
Блестел зелёным соком свежих листьев,
Горел как помидор в оранжерее.

С тех пор я поливал его послушно
Обильно, регулярно и на совесть,
Цветок торчал, от гордости распухший,
Другие просто превратились в хворост.

А ОН сиял как солнце в тёмной чаще!
Но с ужасом я как-то обнаружил,
Что мой цветок совсем не настоящий,
И, главное, что я ему не нужен.

Он был папье-машёвым привиденьем,
Бесчувственным как звёзды вдалеке,
Как чучело совы и объясненье
В любви на иностранном языке.

А я, довольный им и сам собою,
Старался как дурак самозабвенно,
Сражён его дешёвой красотою…
А все живые сдохли постепенно!

Так вот… едва супруга исчезает,
Соседка тут как тут и с сигаретой,
Ей муж вообще курить не разрешает
И пиздит с удовольствием за это.

Зашла и сразу видит – что прелесть!
Лежу в гробу – мертвее не бывает,
Костюмчик там… подвязанная челюсть,
По лбу две мухи жирные гуляют.

А я-то спал и ничего не ведал,
Едва дышал и белый весь с похмелья,
А через час узнали все соседи,
Что, мол, вчера внезапно околел я.

Когда я встал – не помню, врать не буду,
Но сразу в нос ударил запах хвои,
Гляжу – венки расставлены повсюду,
И зеркало закрыто простынёю.

И тут внезапно всё мне стало ясно,
Как будто мозг пронзило страшным светом!
Я крикнул: «Эй, не радуйтесь напрасно,
Я жив!» – молчанье было мне ответом.

Поднялся несмотря на боль и вялость,
Сорвал с башки дурацкую косынку,
В квартире никого не оказалось,
Должно быть все готовились к поминкам.

Потом мне захотелось подкрепиться…
На кухне лишь посуды грязный ворох…
Нашёл немного хлеба и горчицы
И миску перезрелых помидоров.

Поел немного – сразу легче стало,
И даже как-то весело немножко,
Весна по тёплой улице гуляла,
И ветки клён засовывал в окошко.

Вдруг слышу, ключ в замке закопошился,
И я уж было крикнул: «Заходите!»,
Но в тот же миг вдруг новый план родился,
И я подумал: «Нет уж, погодите!

Не каждому ж такое удаётся
Участвовать в своём же погребеньи,
Когда ж ещё такое доведётся!» —
И в гроб улёгся в прежнем положеньи.

Косынкою опять же подвязался,
В косынке ведь удобней, как ни странно:
Затылком так… к подушечке прижался,
И челюсть не шевелится спонтанно.

А в дверь ввалились радостно соседи
И сразу расползлись по всей квартире,
Струились оживлённые беседы,
Вода журчала весело в сортире,

Соседки всё посудою гремели,
Готовились справлять мои поминки,
На гроб со мной почти что не глядели,
Продукты доставали из корзинки.

Жене послали телеграмму срочно:
«Скончался муж скорее приезжайте»,
А эта дура позвонила с почты,
Сказала, без меня, мол, закопайте.

Попа ещё зачем-то раздобыли,
И он меня отпел по всем законам,
Потом исчез, как только заплатили,
Степенно причастившись самогоном.

А гости закурили на досуге,
Вдруг слышу, кто-то в дверь трезвонит вновь, —
Припёрлись мои бывшие подруги,
Все три – Надежда, Вера и Любовь.

Потом, конечно, музычку включили,
Задвигали ритмично потрохами,
Мужчины белый танец объявили,
От женщин пахло потом и духами,

Я чувствовал их взмыленную кожу,
Когда у гроба хоровод водили,
Шампанское плевало мне на рожу,
Пятно ещё на брюки посадили!

Любовь в углу с соседом обнималась
И жадно бутербродами давилась,
Надежда вдруг куда-то подевалась,
А Вера как-то страшно изменилась.

Потом пошли на кладбище, к могиле,
И каждый в речи пламенной раздулся,
Такого обо мне наговорили,
Ещё б чуть-чуть – в гробу б перевернулся!

И вот уж слышу, чьи-то пасти с жаром
Запили водку шумными глотками,
Могильщики, вздыхая перегаром,
Полезли в сапоги за молотками…

А я вскочил как чёрт из табакерки
И крикнул страшно: «Приведите Вия!»
Смотрю, все эти Любки, Надьки, Верки,
Соседи, блядь, и бабы их тупые

Давай бежать крича и спотыкаясь
По всем кустам, тропинкам и могилам,
Подошвами безжалостно впиваясь
Друг другу в спины, вот так смеху было!

А я их убивал глазами злыми,
В затылки им ругательства плевал,
Швырял в них помидорами гнилыми,
Которые в карманы насовал!

Потом устал… башка противно ныла…
Куда ж теперь податься, в самом деле?
Внизу меня ждала моя могила,
А там, вверху, трамваи тарахтели.

И на трамвае я поехал в город,
Пугая всех улыбкой нездоровой,
В одном кафе залил слегка за ворот
И пребывал в гармонии суровой.

Сожрал большой «Пломбир» с двумя вафлями,
Нашёл на тротуаре сигарету
И на скамье, забрызганной соплями,
Читал из урны взятую газету.

Когда вдруг вижу – батюшка, тот самый,
Который отпевал меня недавно,
Под ветром ряса вздулась парусами,
Ну надо же… Вот, думаю, забавно!

А батюшка на всех взирает хмуро,
Как смотрят индюки на мелких уток…
А я-то ведь весёлый по натуре
И мастер остроумных всяких шуток.

Пошёл за ним в единственном стремленьи
Развлечь его каким-то анекдотом,
Поднять ему немного настроенье…
Да вот хотя бы в ухо «пукнуть ротом».

Так вот, заходит он в подъезд вонючий,
А я внизу стою под дверью ржавой
И слушаю, куда ж пойдёт, голубчик…
Ага… этаж четвёртый, дверь направо!

Взобрался я по лестнице пожарной,
Как шимпанзе, сбежавшая из клетки,
Оттуда вид мерещится шикарный:
Две лужи, доминошники в беседке,

Помойка там, площадка с детворою…
Ну да, а в том окне, под образами,
Две тётеньки в заляпанных едою
Одеждах и с такими же глазами

Затеяли дитё крестить немножко…
Вода святая плещется в ушате!
А я тук-тук тихонько так в окошко
И начал улыбаться диковато.

Тут батюшка как рухнет на колени,
Кричит, шипит, закатывает очи,
В паркеты лбом молотит как поленом
И крестится наотмашь что есть мочи.

А тётки как увидели такое,
Давай кричать молитвы вдохновенно!
По комнате барахтаются, воют,
И карапуз укакался мгновенно.

…Милиция примчалась, санитары!
Одели вот… смирительное платье…
Сижу теперь как псих какой-то старый.
А батюшка лежит в другой палате,

С ума сошёл – не выдержали нервы…
Вот так воскрес из мёртвых я однажды!
Но я уже, по-моему, не первый…
Да ладно, это в общем, и не важно,

Зато меня всё время навещают
То Верочка, то Наденька, то Любка!
Без них никак нельзя, уж я-то знаю!
У них ведь ноги тёплые под юбкой,

Которым я прощу любую гадость
За право быть задушенным однажды.
А женщины ведь лучше, чем мужчины…
Конечно, твари, но немного лучше…

Рассказ первого больного, очень задумчивого

Когда-то, помню, был я очень молод
Давно, конечно… много лет назад,
Дурацкий смех, передний зуб расколот
И взгляд… совсем другой, поверьте, взгляд…

И было всё во много раз теплее,
Светлее как-то было всё кругом,
В саду деревья были зеленее,
Вино пьянее было за углом.

И помню море… Очень много моря,
И тёплых волн дрожащий тихий плеск,
Отсутствие какого-либо горя,
Восторг и неожиданностей блеск.

Ещё вот помню радость от событий,
Каких – неважно, но большую радость,
И гордость первых половых открытий,
Порочных дел таинственную сладость,

Все девочки – с красивыми ногами,
Их губы – яд и руки их – змея,
Все мальчики – с безумными глазами –
Готовые на всё мои друзья.

Потом вдруг всё куда-то подевалось,
Как будто где-то тихо растворилось,
Серьгой в ведре помоев затерялось,
И как-то резко, грубо изменилось.

Однако, нет! Ведь всё осталось прежним,
И тот же сад и, вроде, то же море,
Лишь только я стал робким и прилежным, —
Я повзрослел. Кошмар, какое горе!

И мне казалось всё теперь тревожней,
И жить я стал скромей и бережливей,
Казалось, стал умней и осторожней,
На самом деле просто стал трусливей.

Я стал бояться холода и ночи,
Я перестал почти что улыбаться,
И я всегда старался что есть мочи
Каким-то слишком умным показаться.

Боялся смерти родственников близких,
Тюрьмы боялся и ночного грома,
И потолков в потёмках слишком низких,
И хулиганов из другого дома.

Ведь жизнь страшна, проблем ужасных столько…
Едва забыл – и сразу в лоб бутылкой,
Как в гололёд: задумаешься только, —
Нога вперёд, а ты – об лёд затылком.

Я не смеялся больше, нет, поверьте,
Вдруг, думал, нищим стану, инвалидом,
И я боялся, что проблемы эти
Я встречу с глупым и весёлым видом,

В моих мозгах сгущались злые тучи
Диковинного страха и маразма.
Весь мир таким холодным стал и скучным,
Как после пережитого оргазма,

Ничто меня не радовало больше,
Ничто меня не ждало впереди,
Я не способен стал влюбляться по уши,
И сердце слабо булькало в груди.

Потом мне вдруг бояться надоело,
И вот тогда я стал совсем спокойным:
Идите к чёрту! Вам-то что за дело?
Я тих и скромен и веду достойно

Себя всегда. Но только отойдите,
Я не хочу вас видеть или слышать,
Одна лишь просьба: только не шумите,
Ходите тихо как коты по крыше.

Вот так и жил. И был доволен даже –
Ни жутких снов, ни приступов удушья,
Пропал мой страх, и вот взамен пропажи
Во мне росло большое равнодушье.

Я не имел потребности в общеньи,
Бежал от тех, кто говорит не в меру,
Я б смог прожить десяток лет в пещере
Совсем один. Но где найти пещеру?

И я тогда пожарником работал,
Спокойно так… особо не вертелся,
И вот однажды, кажется в субботу,
Высотный дом какой-то загорелся.

Скорей туда… над домом словно туча…
Повсюду крик, пожар огнями дышит,
А там, вверху, людей осталась куча,
Они толпятся в окнах и на крыше,

В дыму горячем полузадохнувшись.
И всё так страшно, дико и визгливо,
И я тогда, спиною повернувшись,
Пошёл домой пешком неторопливо…

И тишина… И всё… Какое лето!
Лишь воробьи чирикают нестройно…
В киоске взял спортивную газету,
Жена открыла, я вошёл спокойно,

В комбинезоне… жаль, что без брандспойта,
И сел смотреть тихонько телевизор,
Концерт там был, по-моему, какой-то,
А через час – сирену слышу снизу…

С тех пор лежу вот в этой психбольнице,
Совсем спокойный, может даже слишком,
В саду поют невидимые птицы,
Жена приносит яблоки и книжки.

Доволен всем – кроватью и обедом,
Смотрю на ноги санитарки Нади,
Порой играю в шахматы с соседом,
Он буйный псих и очень милый дядя.

Ему всегда проигрывать неловко
И он, когда терпение теряет,
Кричит и рушит шахмат расстановку
И горсть фигур мне в голову швыряет.

Конечно, буйный… это сразу видно,
Но с ним врачи обходятся чудесно,
Врачам с ним спорить даже как-то стыдно,
Ведь раньше он хирургом был известным.

И вот тогда-то ЭТО и случилось:
Он на одной из операций, с криком,
Когда вдруг что-то там не получилось,
Всего больного скальпелем потыкал,

Двух медсестёр ещё и ассистента,
Короче, был немного невменяем,
И вот с того забавного момента
Теперь мы вместе в шахматы играем.

Когда я ступил каблуком в тот цветущий вечер,

Когда я ступил каблуком в тот цветущий вечер,
В далёких домах уже заблудился закат,
Меня согревал насквозь июльский ветер,
И я был уверен, что скоро вернусь назад,

Прохожие шли, друг друга глазами щупая,
Трамвай бормотал колёсами тихий бред,
Из окон кафе сочилась музыка глупая…
Но пули уже тогда летели мне вслед.

Они огибали углы домов задремавших,
В погоне минуя легко за кварталом квартал,
А я от них не пытался укрыться даже,
Я просто о них тогда ничего не знал.

В густом аромате, насквозь фонарями прошитом,
Где приторный воздух висел, комарами звеня,
Я просто катился огромным серым магнитом
В холодную тьму своего последнего дня.

Они ворвались шипя в мою слабую спину,
Взорвавшимся солнцем в чёрных слепых глазах,
Последним аккордом разбившегося пианино,
Мадонной с багровым пятном на белых трусах.

И я повалился в закат эфемерно лазурный,
Пытаясь ногтями сорвать с тротуара скальп,
И тихо подох возле старой печальной урны,
Согрев последним дыханьем прохладный асфальт…

Но помни, когда ты идёшь красиво и гордо,
Пузырясь потоком гормонов в тёплой крови,
Тебя незаметно и бережно держат за горло
Огромные лапы моей мёртвохваткой любви.

В тот час, когда ночь расправляет мягкие плечи,
Над крышами спящих домов и над всеми дорогами
Шевелится похотливо призраком вечным
Наше с тобою тело четвероногое.