Ресторан «Привокзальный»

Синий полдень невесомый –
Как предсмертное виденье,
Тёплый город незнакомый –
Как другое измеренье…
————-
Появляюсь левым боком
В привокзальный ресторанчик,
Задеваю ненароком
На столе пустой стаканчик,

Вот гремит официантка
Штопорами и ключами,
Бьёт в меня, как из рогатки,
Деревянными глазами –

Ресторанная мадонна
И предмет фантазий страстных
В головах косых бетонных
Завсегдатаев опасных.

«Что желаете?» – подходит
С металлическим подносом –
По башке меня колотит
Риторическим вопросом.

Представляю, как чудесно
Исказится её череп,
Если я скажу ей честно
И она во всё поверит…

И людишки за столами
Если вдруг услышат это,
Поспешат, наверно, сами
Удалиться незаметно,

Даже крысы, в жаркой кухне
Сладко жрущие отходы,
Уползут на толстых брюхах
В подземелье на свободы…

Потому, что все желанья
В голове моей небритой –
Очень нервные созданья,
Подлецы и паразиты,

Ходят в лаковых ботинках,
Носят фетровые шляпы,
В незастёгнутых ширинках –
Женщин ласковые лапы,

Там – играют с кем-то в кости,
Там – кого-то убивают,
Там – пришли к кому-то в гости
И такое вытворяют!

Я их сам боюсь смертельно
По утрам тревожно-мутным,
В исковерканной постели,
Нераздетый и обутый,

Но лишь день подходит ближе
Тротуарами сырыми,
Я свои желанья вижу
Не такими уж плохими,

А под вечер я прекрасно
Вместе с ними засыпаю –
По реке, от Солнца красной,
Тихо в море выплываю…

Дерматиновое кресло
Расплывается умело
В центре времени и места
Под моим ослабшим телом,

И гниют кривые раны
На его иссохшей коже,
Из порезов смотрят пьяно
Поролоновые рожи.

Я сую в порезы эти,
Как в большую Стену Плача,
Грязно-белые салфетки…
А на них мои желанья
Дикой шариковой ручкой,
Вдруг исполнятся когда-то…

Тёплый город незнакомый…

Солнечный удар

Бежал я с пляжа, где уснул…
Арбузы нёс в изгибах рук;
И вдруг случайно заглянул
В канализационный люк.

И стал с поникшей головой,
Как серый крейсер на мели,
Сражён ужасной простотой
Устройства Матушки-Земли.

Ведь я-то думал: чернозём,
Потом кора, потом ядро…
А там лишь трубы, да с говном,
Ключи, какое-то ведро,

И два сантехника ещё
Ругались матом горячо.

Так вот она, Земная Твердь! –
Подкладка старых рваных брюк…
И где уверенность теперь,
Что вся Вселенная вокруг

Не та же мерзость и дерьмо,
Что и хвалёная Земля…
Арбузы рухнули из рук
И об асфальт разбились, бля..

Какой-же ужас, вдруг узнать
Устройство любящих небес.

Как-то раз в конце недели

Как-то раз в конце недели
Я по улицам шатался,
Просто так, без всякой цели
И без дела ошивался.

Рядом жил один знакомый,
Я решил его проведать,
Ведь меня по всем законам
Усадили б там обедать.

У звонка противный зуммер…
«Заходите! Кто трезвонит?»
Оказалось, что он умер
И сейчас его хоронят.

Он лежал в гробу удобно,
Как-то странно изменившись,
Я рассматривал подробно,
Очень низко наклонившись.

Он надел костюм парадный,
Весь начищен и наглажен,
Сам вообще такой нарядный
И почистил туфли даже.

Я его давно не видел,
Да и если повстречал бы,
Я его в таком вот виде
Может даже не узнал бы,

Цвет лица какой-то жуткий,
Пятна тёмные на коже,
Весь осунулся как-будто…
И распух как-будто тоже…

От того ли, что он спился
Незадолго до кончины,
То ли старой бритвой брился,
То ли смерть всему причиной.

А потом похоронили…
Я с венком каким-то бегал,
На поминки пригласили,
Там как раз и пообедал.

Однажды пьяным был, но так… не в доску,

Однажды пьяным был, но так… не в доску,
Совсем один… и захотелось жрать,
И, подойдя к какому-то киоску,
Я спиздил булку и давай бежать.

И этот самый булочник-тихоня
Как завизжал, — все люди собрались,
За мной пустилась резвая погоня,
И добровольцы, как всегда, нашлись.

Их не просили, им хотелось просто
Свою отвагу показать и пыл,
И одного из них на перекрёстке
Вдруг задавил шальной автомобиль.

Он умер сразу, даже не дождавшись,
Пока приедут быстрые врачи,
А все над ним стояли, растерявшись,
И в небе громко крякали грачи.

И всё ведь как-то быстро получилось…
Лишь миг назад преследовал он зло,
В груди широкой храбро сердце билось…
И вот теперь вдруг так не повезло.

А я был молод и летел как птица, —
Лишь тёплый ветер в голове шумел,
Я не хотел в участке очутиться,
К тому же булку я доесть хотел.

Потом узнал, когда его хоронят
И на кладбище тоже прискакал,
Залез на дуб и с толстою вороной
За погребеньем тихо наблюдал.

Там говорили, что погиб геройски,
Что честен был и всем желал добра,
И, что на том проклятом перекрёстке
Ему поставить памятник пора.

И, что его никто, мол, не забудет,
И будут брать пример с него во всём,
И, что злодей, то есть я, наказан будет
Каким-то, вроде, высшим, мол, судом.

Потом ушли, ведь вечер был уж близок,
А я тотчас к могилке поспешил,
Стакан поставил с водкой и огрызок
Той самой булки сверху положил,
Такой уж был всегда я сердобольный…

Назначение поэта

1

Плотник выстрогает полки
для большой библиотеки,
И на полки лягут книги –
распылители культуры,
И любой, недавно жравший
беляши и чебуреки,
Всунет жирную конечность
в светлый рай макулатуры;

Назначение поэта –
книга жалоб-предложений
В привокзальном туалете
в темноте кишечных газов,
Плач о бедности и чести
и непризнанности мнений
Благороден и созвучен
с тихим стоном унитазов,

Долг поэта-попуаса –
воспеванье баобабов,
Плотник – тот и то полезней,
он хотя бы доски сделал.

2

Я пишу не ради славы
и стихи мои навеки
Застывают на тетради
драгоценными слоями –
Я ПИШУ И САМ ЧИТАЮ,
чтоб не лезть в библиотеки,
И чтоб там не заразиться
гепатитом с лишаями.

Когда он сидел

Когда он сидел
И в стену смотрел
На рой объявлений
В пугающей вони,

На чей-то портрет
В обрывках газет
На мокром полу –
То внезапно он понял,

Что, в принципе, мир –
Огромный сортир,
Где каждый кого-нибудь
Ищет упрямо,

Вчерашний герой
Обрызган мочой
И выход один –
В глубокую яму.

Откровение умирающего

Все ценности в доме моём,
Весь хитрый мой скарб богатый,
Машина моя за углом
И образ жизни горбатой,

Однажды пошедшие прахом
Мои стремленья благие
И вера, рождённая страхом
Быть не таким, как другие,

И мой добросовестный труд
С надеждой на воскресенье –
Души моей жалкий уют –
Всё гадость и дрянь в сравненьи

С тупым металлическим зубом
Одной полусонной бляди,
Оставившем след в моей
Тогда ещё нежной коже.

Бывает, летаешь счастливый,

Бывает, летаешь счастливый,
И всё получается сразу,
И времени бег торопливый
Приятен весёлому глазу,

Уверенный в собственных силах,
Гордишься собой ненапрасно,
Вчерашние беды – в могилах,
А завтра – светло и прекрасно,

По пояс высокие горы,
Большие моря по колено…
Как вдруг неприятностей свора
Как хватит в затылок поленом –

Полезут, друг с другом играя,
Из носа кровавые бульки
И ходишь по жизни хромая
С глазами мороженной тюльки,
Поставленный сразу на место.

Sunny!

Солнце греет ласкаво
в солнечном сплетении,
Море спорит с берегом
с пеною у рта,
Голова приятными
мыслями прострелена,
Под трусами ракушки,
в небе – высота.

Рядом толстый дяденька,
«Ролекс» на запястии,
В сумке два мобильника,
кружка и сифон,
Положив на голову
полотенце красное,
Неподвижно слушает
свой магнитифон.

Женщины загарочным
кремом натираются
И лежат, купальники
сзади расстегнув,
Дети возмущёнными
крабами бросаются,
Алкаши расплавились,
в пиджаках уснув.
———————————
Вечер надвигается,
волны ерепенятся,
По домам расходится
медленно народ,
Спины обгорелые
волдырями пенятся…
Только толстый дяденька
что-то не встаёт.

Осторожно пялятся
челюсти отвислые:
Полотенце съехало –
ничего себе!
Голова прострелена,
но совсем не мыслями,
И окурок «Мальборо»
дремлет на губе.

Пчёлы кувыркаются
на лотке мороженном,
Две медузы толстые
высохли совсем,
В чёрном двухкассетнике
с реверсом надёжным
Тигром в клетке мечется
группа «Бони М»:
«Sunny! Thank you for the smile
upon your face…»