Интервью

Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Поэт – известный поэт 65 лет
Журналист – известный журналист 45 лет

Действие первое

Комната в квартире поэта. Поэт и журналист сидят в креслах за столом.

Журналист. Какие дивные цветы в этом горшке на подоконнике! Что это?
Поэт. Обычная герань. Люблю цветы.
Журналист. Невероятно… Право, не знаю с чего начать. (Благоговейно) Хочется просто молчать, наполняясь вашим присутствием. Если б вы только знали, что значили вы для нас тогда!
Поэт. (Смущённо) Ну что вы…
Журналист. Скажите, пожалуйста, вы считаете себя поэтом-шестидесятником?
Поэт. Ну… знаете ли, довольно трудно ответить… я и сам нередко задумываюсь: а кто же я? Шестидесятник ли? Семидесятник? Восьмидесятник?..
Журналист. Как высоко мы ценили каждое ваше слово! Слово смелое, бунтарское! Особенно тогда, в то непростое время. А ведь хорошее было время! Конец шестидесятых – время цветов и рок-н-ролла! Помните?
Поэт. Да, безусловно, прекрасное время…
Журналист. И более всего мы ценили то, что вы никогда не шли на поводу у власти. Вы всегда плыли против течения!
Поэт. Да, вы правы. Ведь по течению плывёт лишь мёртвая рыба. А что до власти… у неё на поводу идёт тот, кто боится. А я их не боюсь! Очень просто: не-бо-юсь. Что они мне?..
Журналист. Да, но власть зачастую невероятно коварна!
Поэт. А вы попытайтесь не замечать этого коварства.
Журналист. Скажите, а вы смогли бы… отречься от своих книг, если бы этого потребовала власть?
Поэт. (Снисходительно улыбаясь) Молодой человек, вы ещё молоды. И мой вам совет: постарайтесь прожить жизнь никогда не отрекаясь. Тем более от книг. Мы, поэты, несём ответственность за тех, кто нас читает! Хотите сигару? (Достаёт из шкафа коробку) Это «Партагас». Поверьте, ничто так не успокаивает, как «Партагас».
Журналист. Спасибо, но я привык к папиросам.
Поэт. (Обрезает сигару, закуривает) Нет! Никогда и ни за что на свете я не отрёкся бы от своих книг! Разумеется, нет.
Журналист. А если бы власть, скажем, дала понять, что в противном случае… уничтожит кого-либо из ваших близких?
Поэт. (Затягивается сигарой. Долго молчит) Хороший вопрос. Очень хороший. Я ведь и сам нередко задумывался… а имею ли я право распоряжаться чужими судьбами? Поймите, в данном случае не так уж важно, насколько этот человек мне близок. А что, если не близок? Ведь это чужая жизнь! И если я позволяю себе такое грубое вмешательство, то тем самым уподобляюсь всё той же власти, которая чужую жизнь не ставит ни во что! (Долго молчит. Затем решительно) Да, в этом случае я бы отрёкся. Это было бы нелёкгое, но честное решение. И это мой ответ на ваш вопрос.
Журналист. Спасибо. В высшей степени достойно. Значит, если бы речь шла о вашей собственной жизни, то…
Поэт. Ни о каком отречении не могло бы быть и речи! Нет! Хотя… в последнее время я часто задумываюсь вот о чём. Мои книги суть мои убеждения. А кто даст мне гарантию, что мои убеждения, которым я так азартно предан сегодня, не изменятся завтра утром? А что, если эти убеждения, которые так нравятся мне сейчас, уже через год покажутся такой мизерной глупостью, о которой и вспомнить-то будет стыдно, не то, что жизнь отдать… Ведь та же власть приносит в жертву жизни ради своих убеждений. Так должен ли я ей уподобляться? (Молчит, затем решительно) Нет, в этом случае я бы, пожалуй, тоже отрёкся. Это было бы нелегко, но честно.
Журналист. (Немного разочарованно) Спасибо… Но если бы речь шла не о жизни и смерти… а если бы… за это самое отречение власть просто предложила вам деньги? Большие деньги. Скажем, десять тысяч!
Поэт. Полноте. Неужели вы думаете, что меня можно купить? Десять тысяч! Как это пошло… (Молчит, затем решительно) А вот за сто тысяч очень бы даже и отрёкся! Ибо если кто-нибудь платит за ваши книги такие деньги – это и есть не что иное как признание! Сто тысяч! Это больше, несоизмеримо больше, чем я получил за всю жизнь от своих безмозглых свободолюбивых почитателей! И значит власть ценит меня гораздо выше! А что может быть важней для поэта?!
Журналист. (Растерянно) Но позвольте… тогда как же…
Поэт. А никак! И кто вы такой, чтоб тут спрашивать?! Молокосос! (Грозно вставая) А ну пшёл вон! (Журналист испуганно пятится) Сопляк! Тюлень комнатный! Прочь!

Журналист выскакивает в дверь. Поэт швыряет ему вдогонку пепельницу.

Действие второе

Журналист выбегает из подъезда на улицу. Откуда-то доносятся звуки рок-н-ролла. Неожиданно сверху падает цветочный горшок. Горшок разбивается вдребезги о тротуар, цветы рассыпаются у ног журналиста. Вслед за горшком летит окурок «Партагаса» и попадает журналисту за шиворот. Журналист падает в цветы и вскрикивая катается на спине, пытаясь затушить окурок. Энергично размахивает ногами. Движения его совпадают с ритмом рок-н-ролла.

Добавить комментарий